"Большая дубинка" возвращается: почему и как Трамп реанимирует "доктрину Монро"

Хотя разговоры о Нобелевской премии мира так и остались разговорами, во времена первой каденции Дональда Трампа случились два исключительных момента – 7 апреля 2017 года и 18 апреля 2018 года, – когда даже обычно непримиримая CNN воздерживалась от критики. Эти даты ознаменовали удары по сирийской инфраструктуре (сначала по авиабазе Эш-Шайрат, а затем совместно с союзниками по объектам в Дамаске и Хомсе) как возмездие за использование химического оружия, что стало жесткой реализацией тех самых "красных линий", о которых предупреждал Барак Обама, но которые на практике оказались не дороже бумаги Будапештского меморандума.

Показательно, что эти демонстрации силы вызвали почти восторженную реакцию даже у либеральной прессы, закрепив модель поведения, которую мы впоследствии видели и на иранском треке: громкие, эффектные, но часто непрактичные с военной точки зрения шаги, демонстрирующие главный принцип трамповской дипломатии – превращение внешней политики в инструмент обслуживания внутреннего рейтинга.

И что же мы видим сейчас? Так же, как и тогда, народ объединился вокруг Трампа на фоне успеха в Венесуэле, а либеральная пресса... что ж, как в старой поговорке – "молчит, а значит, благоденствует".

Но все же атака на Каракас и вывоз Мадуро в Нью-Йорк уже выглядит как прелюдия – прелюдия к новому этапу американской внешней политики, который на самом деле с переменным успехом длится уже 200 лет.

Не первый и не последний

Чтобы понять глубинные корни такого подхода, стоит отмотать историю до 2 декабря 1823 года, когда пятый президент США Джеймс Монро в своем послании Конгрессу очертил правила игры, на века определившие архитектуру американской безопасности. Хотя интеллектуальным отцом этой концепции был прагматичный госсекретарь Джон Куинси Адамс, мир запомнил ее именно как "Доктрину Монро" – первое ультимативное разделение планеты на четкие сферы влияния.

Месседж был кристально понятным: Старый Свет окончательно теряет право на вмешательство в дела Нового, любые попытки европейских монархий восстановить колониальный контроль в Америках будут расцениваться как прямая агрессия против Соединенных Штатов, а Вашингтон взамен обязуется игнорировать европейские распри.

Эта декларация стала не столько актом изоляционизма, сколько первой заявкой на безусловную региональную гегемонию, провозгласив Западное полушарие "заповедником" американских интересов, – идеологема, которая удивительно органично резонирует с нынешним курсом на протекционизм и национальный эгоизм.

Однако не Монро единым славится плеяда президентов с активной внешней политикой. Вспомним того же Теодора Рузвельта, также весьма известного своим нахрапистым и порой агрессивным отношением к Карибскому бассейну. Война против Испании в 1898 году – в которой сам Тедди принял непосредственное участие как командир эскадрона кавалеристов-волонтеров "Мужественные всадники" (Rough Riders) – стала прекрасным выразителем политических интересов, а вот "длинный доллар" был прекрасным показателем экономической вседосягаемости Америки. А уже в своих программных заявлениях, кстати, Рузвельт дал пас текущей стратегии Национальной безопасности: Тедди неоднократно говорил, что хочет видеть "стабильных, упорядоченных и процветающих" соседей США, а текущая стратегия стремится к "достаточно стабильному и хорошо управляемому" региону Латинской Америки.

На протяжении всего XX века "завещание" Монро трактовалось хозяевами Белого дома уже не как щит от европейцев, а как лицензия на безраздельное господство в собственной геополитической вотчине. От "Большой дубинки" Теодора Рузвельта эстафету перехватили лидеры эпохи холодной войны, для которых Латинская Америка стала главным полигоном борьбы с "красной угрозой" любыми методами.

Ричард Никсон, руководствуясь циничным прагматизмом, не колеблясь, санкционировал свержение Альенде в Чили, превратив страну в лабораторию неолиберализма под дулами автоматов. Рональд Рейган, подняв градус идеологического противостояния, ответил на вызовы в регионе вторжением в крошечную Гренаду и спонсированием "контрас" в Никарагуа, демонстрируя, что для Вашингтона не существует слишком мелких угроз. Завершил этот век интервенций Джордж Буш-старший, чья операция в Панаме против вчерашнего союзника Норьеги доказала, что даже окончание холодной войны не отменяет старого правила: лояльность южных соседей является для США не вопросом дипломатии, а вопросом национальной безопасности, который решается силой, когда другие аргументы исчерпаны.

Маркетинг, ретушь и немного лингвистики

Так что же ждет регион – и весь мир – с провозглашением этой новой политики текущей администрации?

На самом деле, если убрать "каракасский маркетинг" и всю ту информационную ретушь, которую пытаются нанести сейчас в команде Трампа, становится очевидным, что сущностно это действительно будет старый добрый американский exceptionalism – Америка имеет исключительное право делать все, что захочет, в этом конкретном регионе. Почему она имеет право? Потому что она Америка, и орел ее свободы должен не только раскинуть крылья от океана до океана, но и упереться когтями в холодные берега Антарктиды, а головой подпереть Северный Ледовитый океан (это почти прямая цитата одного из проповедников еще со времен зарождения американской нации).

Поэтому – да, Венесуэла явно была не последней. Угрозы относительно Гренландии явно теперь будут работать лучше. Мексика сейчас точно должна планировать какую-то "совместную войну с картелями", как делала это во времена Рейгана, – иначе никто особо спрашивать не будет. А вот что делать Колумбии – вопрос до сих пор открытый: Трамп до сих пор не до конца прописал собственный прайс-лист, поэтому у нее еще будет шанс поторговаться в положительную для себя сторону.

А что касается других, то их в регионе не ждут. Поэтому если страны Латинской Америки хотят видеть у себя не американский спецназ, а американские инвестиции – стоит побыстрее прощаться с телевышками Huawei и Институтами Конфуция.

Желательно еще и с российскими наемниками – вишь, танкеров в море много, можно вывезти всех.